– А! Секиру, да? Секиру захотел? Попробуешь сейчас! На тебе секиру! – Хвак не стал дожидаться, пока бородатый освоится с новым мечом и напал первый. Он вложил в свой удар в прыжке всю накопленную мощь, он бил приемом, которому научил его святой отшельник Снег – невозможно было придумать удара сильнее, быстрее и коварнее – но бородатый, оказывается, умел шевелиться не менее проворно и вовремя подставил свой новый меч под удар чудовищного изделия Варамана!
И несокрушимая секира бога разлетелась в мелкие расплавленные капли, как до этого рассыпался в прах меч Брызга, ударившийся о секиру! Черный меч остался невредим – но не удержала его могучая рука бородатого: меч вывернулся из нее и высоко взлетел, беспорядочно кувыркаясь в дымных небесах. Встречный удар меча и секиры поверг навзничь обоих сражающихся, но Хвак очухался первым, перевернулся на живот, потом подогнул колени, оперся на руки. Быть может потому он опередил бородатого, что в этом ему помогала сама земля, а может потому, что он узрел, что сияющее пятнышко достигло наконец, поверхности мгновенно высохшего и теперь вовсю полыхающего болота, в то время как его противник больше смотрел за полетом своего меча.
Перышко… зернышко… оно словно бы окунулось в низко стелющийся дым – и пустило росток! Копоть, огонь, сумерки, грязь, кровь на глазах – все это были пустяки, не способные застить Хваку зрелище, ставшее вдруг для него самым важным, самым заветным для всей его жизни – прошлой, настоящей и будущей! Он – как был – на четвереньках, побежал к этому ростку, не чувствуя ничего, ни боли, ни жажды, ни огня, ни дыма… Страшный удар ногой в лицо подбросил его в высоко вверх, и Хвак закувыркался в раскаленном воздухе, словно огромная дохлая жаба… Наверное, не рождалось еще в подлунном мире смертного существа, способного пережить удар столь чудовищной лютости и мощи, а может быть и не всякому богу такое было бы под стать, но Хвак лишь на несколько мгновений утратил сознание вместе с памятью – и тут же вернулись они к нему, вместе с новыми силами! Проросток!
Бородатый стоял на коленях перед ростком, который успел распуститься в цветок, выточенный из невзрачного серенького свечения и праха кромешного, а в том цветке – окровавленный и избитый Хвак успел узреть каким-то чудом и пересчитать – четыре лепестка: белый, красный, черный… и какой-то бесцветный, почти прозрачный…
У бородатого растопырены дрожащие пальцы – вот-вот сомкнуться на том ростке, но не смыкаются отчего-то… Словно он борется с чем-то невидимым, насильно заставляющим его руки схватить, вцепиться в цветок, взять его себе…
– НЕ-Е-Е-Т!!! Я НЕ ЖЕЛАЮ УХОДИТЬ! Я НЕ КОСНУСЬ ЕГО, Я НЕ ХОЧУ И Я НЕ УЙДУ!!! – Это бородатый кричит, но только мало что осталось от его бороды – вся она объята черно-багровым пламенем, равно как и одежда его, и дыхание, и кожа…И сам он багров и наг под личиною той человеческой… – НЕТ!!!
Хвак прыгнул жадно – вот уже черный клинок возмущенно дрожит, трепещет в его руке – и ярким белым пламенем вспыхнула рука, по самую шею, ибо чужой ему этот меч… Но сие уже не важно, сие уже не боль, это так… Хвак развернулся и пошагал к ростку – всего-то четыре шага… по числу лепестков… Земля трясется и стонет от его попирающих ног… Черный противник его все так же стоит на коленях перед ростком – черно-багровые руки его распахнуты врозь, он ничего не видит и не слышит вокруг, только заходится в отрицающем крике…
– ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ – Я ХОЧУ! – Хвак ударил со всего плеча – в глаза ему плеснуло кровью и небытием, и он опять рухнул куда-то без памяти… И вновь очнулся, на этот раз уже сам, без помощи сил земных… Где меч? Росток! Цветок!!!
Нет нигде ни меча, ни бородатого… нигде ничего нет, только ревущий огонь вокруг, только кромешное пламя до самых звезд, без следа пожирающее даже дым – и больше ничего, но есть цветок… в котором осталось три лепестка… три лепестка… бледный упал только что… Красный, черный и белый остались…
Хвак улыбнулся и… пополз… оказывается, он лежит, а не летит… туда, к цветку, скорее…
И еще один лепесток отвалился, исчез черный, а эти… красный и белый – остались…
Словно зуд, словно комариный писк проник ему в уши, в мысли, в желания…
– Сынок… сынок мой названый… стой… Остановись… ОСТАНОВИСЬ!!!
А… это Матушка… Это Матушка-Земля, которой он сын, названый сын. Да, он все помнит, все-все помнит. Как они встретились, как он с пашни ушел, как он Матушке клятву давал…
– Какую еще клятву, Матушка? О чем ты говоришь? Но я и так уже бог. Я сильнее бога! Я выше всех богов!!! Я ХОЧУ… ХОЧУ ВСТАТЬ ВСЕГО ПРЕВЫШЕ! Оставь меня в покое, Матушка! Я сам знаю, чего я хочу!
Хвак встал на колени перед цветком и попытался протянуть к нему руку… Препятствие… мешает…
– Что же ты, Матушка! Не мешай мне! Не держи меня!!! ПРОЧЬ!!!
И рухнули последние преграды между Хваком и цветком, и уже ничто постороннее не смеет ЕМУ препятствовать. Сейчас он обретет силу столь безбрежную, что… Силу, которая под стать самой ВЕЧНОСТИ. ОН обретет ЕЕ и сольется с НЕЮ!
Хвак разлепил пошире глаза, чтобы кровь их не застила, устремил вперед жаждущий взор и зарычал от счастья!.. И… замер на мгновение, ибо что-то там внутри… сердце… сердце словно кольнуло дважды… Слабенькая боль, мелкая, царапающая, всего лишь земная боль в человеческом сердце… Но мешает. Хвак велением мысли зачерпнул холода из вековечной пустоты и плеснул его в сердце свое. И сердце утихло. Вот так: радость должна быть ничем не раздражаемой радостью.
Все, что теперь думал Хвак, делал и желал – получалось стремительно, мгновенно, безо всяких глупых заклинаний, однако, единственного мига, на который он замешкался, дабы погасить сердечную боль, мешающую беспредельному ликованию, хватило, чтобы цветок лишился еще одного листка, теперь уже красного, и на венчике остался только белый. Но вот уже и он, последний, задрожал, затрепетал, будто бы застонал!.. «Поспеши, Хвак!»
Хвак протянул левую руку – правая обгорела, точно головешка, не желала слушаться, – ухватил ею оставшийся лепесток – и сгинул.
* * *
И очнулся. Тьма, тьма, тьма. Нет ничего – ни света, ни звуков, ни запахов, ни дыхания, ни сердечного стука… Ничегошеньки.
– Где я? – подумал Хвак, ибо даже голоса у него не было, чтобы сказать это вслух. Но вдруг, на диво, прозвучал ответ в его разуме, и хотя не было в этих словах ни единого звука, но был тот глас бестелесный Хваку знаком, очень хорошо знаком.
– Сие совершенно не важно, сын мой названый.
– Матушка? Я… где… что со мною? Я хочу тебя видеть.
– Ты не заслужил сего.
– Что со мною?
– Я ведь ответила уже, что сие не важно. Предположим, тело твое развеяно в мельчайший прах, а сущность твоя спрятана в мельчайшей из крупиц, составляющих один из бесчисленных камней, принадлежащих одной из бесчисленных гор несчастного этого мира.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
